тестовый баннер под заглавное изображение
Небольшая репетиционная комната на первом этаже театра. Ни декорации — даже фрагментом, ни реквизита. Только ударная установка, и та задвинута к стене, почти что в угол, точно она лишняя здесь или наказана за плохое поведение. Зато по центру стоит он — Александр Викторович Збруев, которым все восхищается, и не разделять этих восхищений нельзя. Через каких то две недели ему стукнет, страшно сказать — 88, а он все тот же: прямая спина, свободные движения, смеющиеся глаза, с разбегающимися к вискам лучиками. Мальчик — не дать, не взять. Ну, немножко седой. Не седина — серебро, и ему очень идёт.
Забегая вперёд скажу, что заглянула я в эту репетиционную всего на несколько минут, а застряла на полтора часа и не заметила как время пролетело. А он эти полтора часа простоял, ни разу не присел.
С ним я перенеслась в другое время, какое в силу возраста и не знала — послевоенное, 50- ые годы, дальше — уже теплее. А вместе со мной в него погрузились ещё несколько человек — гитарист Юрий Нугуманов, режиссёр Ильдар Гилязев — он помогает артисту, звуковик на пульте и две совсем молоденькие актрисы — студентки или только что принятые в труппу.
И за эти полтора часа приключилось дивное путешествие в мир Александра Збруева — Арбатский, где будущий артист родился и произрастал среди местной шпаны, ленкомовский мир с режиссёрами Эфросом и Захаровым, где Збруев служит более полвека, кино и литературный мир Москвы прошлого века.
В этом дворе, — рассказывает он про Арбат и так спокойно, как говорят о самых обыденных вещах, — можно было гонять голубей, драться, материться и так далее.
И покажет как местный авторитет, только отмотавший срок, исполнял блатняк. А воображение уже рисует арбатский дворик со старыми деревьями, который теперь в историческом квартале ещё и поискать надо. Он рассказывает какими путями двигалась жизнь — Москвы, Арбата и жизнь его самого. «С начала своих начал и до наших дней».
А что есть жизнь? — спросит он, не меняя интонации. — Это и новая школа, и древняя звонница на холме, и дожди, которые идут вот уже какую неделю. Свою историю имеют не только великие империи, но и каждое живое существо.
Замолкает. И тут же вступает гитара. Старое танго, ещё из того давнишнего времени — «Цветущий май», кажется. Переборы струн — какой чудный голос у этой гитары в руках музыканта Юры, который при знакомстве оказался очень скромным. Говорит, что эффект не от его игры, а старинного инструмента. Инструмент — инструментом, но классного гитариста видно сразу.
И уже встык пошла «фанера» — попса в стиле женского шансона. Слова — закачаешься: «Ты мужчина статный, просто загляденье/ люблю, орёл мой, вас до исступления». И одна из барышень подойдет к артисту, и они даже немного потанцуют. Александр Викторович, замечу, хорошо двигается. Не вальс конечно, а как на танцплощадке — на месте, но с такой свободой в движениях. Протанцевал и оставил партнёршу, чтобы та продолжила кружиться уже без него — лёгкая, гибкая такая, уже под финал хита — «Восторгаться вами для меня услада/слаще вы всех в мире плиток шоколада…». Мама родная, думаю, а ведь народ это поёт — у каждого времени, как видим, свой шансон.
И все в этой работе без швов: слова — музыка — стихи. Шекспир — Пастернак — Окуджава… «Мело, мело по всей земле, по всем переделам/Свеча горела на столе, свеча горела»…
А в центре уже другая жизнь — со съемочной площадки (ведь Збруев рано начал сниматься, ещё на втором курсе Щуки). Эпизоды об Олеге Дале и Андрюше Миронове, о папе Васе, то есть писателе Аксёнове и режиссёре Олеге Ефремове. Раскрывать подробности не стану — иначе будет не интересно. Только скажу, что эпизоды эти, рассказанные без литературных вычурностей, и есть та самая правда, честность, с которой Александр Збруев проживает большую жизнь в искусстве. Не шумную, без позы, без звездности. Но со звездным билетом в кармане, выписанном ему давным-давно.
— Ах Арбат мой Арбат, ты мое отечество….
Потрясающе звучит история об актрисе Софье Гиацинтовой. Как она объяснила молодой коллеге, когда та вела себя хамовато, сама того не понимая, правила жизни. «Слушай детка, — сказала старая актриса, — ты сейчас помолчи. Я дам тебе такое напутствие: «Каждый человек должен знать своё место. Вот в этом театре ты должна знать своё место. В каких то обстоятельствах, в которых можешь оказаться, тоже должна знать своё место».
И снова стихи, гитара, эпизоды — вот, казалось бы, такой скромный набор, а возникает целый мир, целый театр. Потому что артист такой. Просто Збруев, и это все объясняет.
